Svete Tikhiy

"Доколе свет с вами, веруйте в свет, да будете сынами света." (Иоанн, 12:36)

Эта запись представляет две работы, сочинённые Александром Кнайфелем в начале 1990-х: «In Air Clear and Unseen, stanzas with Tyutchev for piano and string quartet» (1994), и «Svete Tikhiy (O Gladsome Light), the Song of the Most Holy Theotokos for Tatiana Melentieva» (1991).

«Svete Tikhiy (O Gladsome Light)», как названием компакт-диска, так и завершающей композицией, было выбрано автором не случайно. "O Gladsome Light" один из трех старинных христианских гимнов, включенных в Русскую Православную литанию. Она представляет Христа Светом мира ("Я свет миру; кто последует за Мною, тот не будет ходить во тьме, но будет иметь свет жизни." [Иоанн 8:12]). "O Gladsome Light", как и другие произведения Кнайфеля 1990-х годов, использует канонические литургические тексты Русской Православной Церкви и ярко выражает образ времени, расширяющегося до границ вечности. И это не просто данность будущего, это вечность, принесенная нам в воплощении Христа, как будто Его пришествие — это семя, содержащее эту вечность (митрополит Антоний Сурожский).

Сам Кнайфель определил свои композиции 1980-х и 90-х годов как «тихие гиганты». В этих работах метафорическое понятие вечности-времени выражается иррационально медленными темпами, ощущением, что каждый звуковой момент уникален, авторским отношением к Слову как к выразительным сердцу и структуре композиции. Инструментальная музыка Кнайфеля этого периода стала своего рода расширением человеческого пения. Композитор разделяет мнение, что «однажды сказанное слово теряет свою абсолютную власть». И так, чтобы он оставался глубоким и интимным, текст в композициях Кнайфеля звучит не в полную громкость, а читается исполнителями «для себя». Интонационный жест композиций лаконичен; стилистические аналоги с идиомами любых музыкальных стилей уничтожаются; и исполнители концентрируют свое внимание исключительно на трогательном качестве. Заботливое pianissimo-dolcissimo sempre, наряду с внутренней непрерывностью интонационного потока, создает кристально чистую текстуру «Stanzas with Tyutchev "In Air Clear and Unseen"» (последней строкой стихотворения Тютчева «Душа хотела б быть звездой...»).

Кнайфель слышит стихи Фёдора Тютчева, преемника Пушкина и одного из лучших русских поэтов XIX века, в тембре фортепианного и струнного квартета, которым руководил его отец. Он знал этот тембр с детства. Этот образ остался в музыкальной интонационной памяти композитора как недостижимый идеал, превратившийся в образ далекой звезды в строфах «Из-за страдания, безумия прошлой любви» (1848):

Твой милый образ, незабвенный, Он предо мной везде, всегда, Недостижимый, неизменный, Как ночью на небе звезда...

В стремлении к идеалу камерной музыки 19-го века, который он приобрел у своего отца, Кнайфель нашел новый потенциал традиционного инструментального ансамбля: нет ни первой, ни второй части, ни скрипки, ни виолончели; другими словами, в отношении тембра нет индивидуализации отдельных инструментов, но все они поют как единое целое. Создавая свой цикл, у Кнайфеля было ощущение, что для него было более естественным: «говорить тихим голосом и обращаться к другим (возможно, в диалоге), надеясь на возможность услышать внутренний голос внутри каждого из нас и звучать вместе с ним». И этот голос звучит в звуковом континууме его цикла с нежной, дрожащей нотой, выражающей христианский идеал человечества "во внутреннем я, с его сокровенным сердцем, в нетленной красоте кроткого и молчаливого духа, что драгоценно пред Богом." (1-е послание Петра 3:4).

Цикл «В эфире чистом и незримом, строфы с Тютчевым» (In Air Clear and Unseen, stanzas with Tyutchev) открывается необычным способом: с сольной постлюдией для фортепиано «В каком-то забытьи изнеможенья» («In Some Exhausted Reverie», название взято из пейзажного диптиха Тютчева «На Возвратном Пути», написанного во время его возвращения в Санкт-Петербург из Кенигсберга в 1859 году).

Центральный акт цикла «Осенний вечер» (An Autumn Evening) исполняется просто классическим квартетом, без фортепиано, тем самым применяя оригинальный принцип струнного пения, привнесённый, как выразился композитор, из метода дыхания, «Дыхание Чейна — Стокса». Здесь струнный квартет, с одной стороны, является символом романтично-красивого искусства XIX века, великих камерных ансамблей Чайковского и Бородина, с другой стороны, это выражение абсолютного тембрального единства, похожего на хор человеческие голосов. Из осенней палитры поэт выбирает цвета иконописи Богородицы: золотой, малиновой и лазурной. Ее лицо в иконах появляется «в море золотой благодати». Малиновый — это цвет Пылающего Куста — икона, показывающая сюжеты из Ветхого Завета воплощения Христа. Лазурь является символом девственности Богородицы. В Тютчеве осквернение природы осенью с предупреждением о «ожидающие сходящих бурь» и зимним существованием является целомудренным и религиозным — природа уходит в покой и спит, чтобы весной она могла расцвести в жизнь.

В третьем акте «In Air Clear and Unseen» сдержанная «декламация» фортепиано (un solo pedale alla fine, как в первой части), которая начинает играть, отмечает композитор, как будто "под завесой угасания звуков квартета", естественно отвечает нисходящим "репликам" строк из предыдущего акта. Прозрачность диалога тает в «инструментальном жесте» последней фразы акта, каждый слог которого мягко передаётся одним инструментом другому, как если бы он следовал за светом далекой звезды.

Кнайфель, подобно Тютчеву, трансформирует осязаемые потоки света в музыку — не важно, какими они могут быть: "светлость осенних вечеров", лазурное «над грустно-сиротеющей землею» или свет отдалённых звезд, светящийся «в эфире чистом и незримом».

В композиции «Svete Tikhiy (O Gladsome Light)» Свет уже не воспринимается чувствами, но воспринимается сердцем - это прежде всего духовный образ. Он охватывает множество символических интерпретаций русского слова "свет". В Ветхом Завете это свет Закона, Мудрости и Слова; в Новом Завете именно Свет ведет спасенных в Царство Небесное, где Свет избранных - Господь Бог (Откровение 22:5). В русском языке слово "свет" также означает мир вокруг нас ("мир Божий") и святой ("свет" - "свят"). При таком ощутимом пересечении чувственной и духовной реальности внутреннее единство обоих композиций очевидно. Это объясняется аналогичными методами структурирования звукового пространства, которые отражают непрерывность и символику потоков света в поэзии Тютчева и вечерне «Свете тихий» (O Gladsome Light). «Песнь Пресвятой Богородицы для Татьяны Мелентьевой» полна рождественского триумфа. Звуковое пространство композиции соткано из различных форм молитвенной интонации: от внутреннего пульсирующего полутона-декламации до «эха» антифонов и кантиленов. Согласно традиции, русская православная литургическая музыка вокальная, поэтому голос женской певицы делает церковное празднование цельным, проникая в него и объединяя его элементы пространства, ритма и света.

Порядок следования литургических текстов из вечерни у Кнайфеля произволен. Вокальная передача «Звона церковных колоколов» (Ringing of the Church Bells) по тексту "Ангельского приветствия Девы Марии" («Радуйся Мария», «Hail Mary») (Лука 1:28, 1:42, 2:11) сопровождается "волной" «Песни Пресвятой Богородицы» (Лука 1:46-56) на фоне остинато «Радуйся, о Богородица», как низкий шепот, и пением «достойна большей почести, чем Херувимы», которое звучит здесь только один раз, в отличие от канонического порядка утренней службы, как будто в ответ на предвидение Девы Марии: «отныне все поколения будут называть меня благословенной». Песня, которая заканчивает композицию «Свете Тихий» (O Gladsome Light) — это драгоценное мелодическое откровение, скромная надежда преображенного мира, небесного света Царства Божьего.

Музыка Кнайфеля ведёт к духовному восхождению к вездесущему знанию о дарующей жизнь любви к Богу, к встрече Бога в собственном сердце.